Этимологические методы и материалы в культурологических исследованиях часть 4

Эти предварительные замечания понадобятся для анализа творчества уже цитируемого украинского поэта, можно сопоставить с Рильке по направлению творчества — Владимира Свидзинского. Как непосредственное продолжение цитируемого можно воспринять строки «Пусть Кстати спокойно живут / Под глухой корой молчания» (1932). Первая строка в этимологическом отношении сопоставляет три корня, имеющих, по сути, этимологические дублеты в латыни — res, quies, vivere. Этому концепта «спокойной жизни вещей» — почти тождественном с рилькенськимы идеями — противопоставляются антитезой «глухая кора молчания». Если учесть, что глухая этимологически родственна «насмешкой» (а также «смыслом»), то можно сопоставить с указанным словосочетанием еще одну строку — «насмешливо шепчет тьма» (1931). Концепты молчания и темноты здесь естественно дополняет образ тишины: "Я буду искать тишины ... Душа твоя — дом тишины "(1934). Если вспомнить, что тишина отвечает литовском tiesa «правда» (а искать — тождественное нем. Suchen), смысл строк обнаруживает несколько неожиданный аспект. Невольно напрашивается сравнение с дальневосточными представлениями о большой пустоту и молчаливое волшебство вещей. В этой связи интересен образ «белый барашек» (очевидно, библейский образ агнца) в стихотворении "Памяти С. С-ской»: ведь в иероглифической письменности Дальнего Востока сочетание детерминант белый и баран образует иероглиф, обозначающий красота. Возможно, здесь сказались какие-то общие закономерности интуиции, подсказали поэту прибегнуть к такому концепта в стихотворении-эпитафии. Поражает этимологическая чувствительность поэта в таких строках: "Будет муторно. Будут долгие дни. / Змею, змею! Ты смешной! ". «Тоскующий» и «длинный» фактически образуют уже упомянутую риторическую фигуру гендиадес, если вспомнить их этимологическую историю: угрюмо — от тянуть, родственного с лат. tenuis, «длинный» родственно с longus. Зато «смешной змей» содержит элемент оксюморону — ведь смеяться родственно с mirare — смотреть, а змей происходит от земли. Подобным же образом должны этимологический смысл аллитерации в таких строках: «Я знаю притугу твою / Утоли угарную печаль / Если хочешь, над этим окном / Колихнешся цветущей витой». Дымная печаль — это также этимологический гендиадес (печаль происходит от печь). Цветущая вита составляет формулу устойчивого эпитета, универсальную для индоевропейского мира: в немецкой, например, этому этимологически соответствовало бы словосочетание weisse Weide. Рефрен «уже вечер, вечерний ветер» из стихотворения «Измена» (1932) тоже говорит этимологическую чувствительность: оба компонента здесь имеют латинские аналоги — vesper (= вечер) и ventus (= ветер). В строке «едва обозначены солнца следы» выделено аллитерацией последнее идиоматическое паросочетания сопоставляет общий индоевропейский корень солнца с соответствием нем. Schlitten «санки». Подобные парономастични эффекты позволяют время сближать корневые и служебные элементы, например: «Там туманились рыбки стене» или «Но на звездной перекрестке / Твой заникае следует». В таком случае подчеркивается отношение контрастного дополнения между элементами идиомы: в последнем случае, в частности, концепт звезды дополняется образом течения с соответствующими этимологическими ассоциациями (индийскими словам со значениями горения и бега). Насколько приведены примеры красноречивы, можно видеть в творчестве еще одного поэта подобного направления — Леопольда Стаффа. В строке ... starosc i niemoc / jako plon swej pracy (Oczy otchиani) аллитерационной сопоставления plon (родственное укр. Плен, гр. Polleo «торговать») и praca (укр. Переть, лат. Premo — откуда пресса, гр. Сперма ) образует идиому, соединяющий близкие, но не тождественные понятия в духе упомянутого гендиадеса. Другой пример демонстрирует тавтологию, которая разворачивается в аллитерационный ряд (мор — мед — молчание) ... smierc z ust umarиych / zbiera sиуdki miod milczenia. Так же аллитерацией организована идиоматика строки: W pustym polu, pod sosn№, rozdarta piorunem ... (Smierc wиуczкgi). Формула «пустое поле», пустота — это сочетание лексем, имеющих соответствия в греческой и в латинском, а дальше к ним присоединяется имя Перуна (родственное латинскому имени дуба quercus, по Л. Брюкнером). Если этимологический анализ в поэтическом творчестве особенно отчетливо проявляется пригодным для идиоматики соответствующего стиля и творческого направления, то еще нагляднее его пригодность демонстрирует фольклор учитывая формульность художественного языка. Так, в одной из карпатских баллад подано строку: «Черная гора и не орана». Здесь все корни несут индо-европейскую древности: черный — соответствие индийского Кришны (дословно — Чернобог), так же индийский аналог имеет гора, а пахать — это другой вариант лат. aro, отсюда же древнеримские «арвальськи» коллегии — древнейшие союзы земледельцев. Очень точное сближение смысла наблюдается в таком балладном строке (в записи Нечуй-Левицкого): «Ой сестра, сестра, что ты старая стала?». Если принять во внимание, что старый — инд. Sthiras «неподвижный», то получаем этимологический гендиадес, где стоять и старый обнаруживают общую семантическую звено — постоянство, невозмутимость. Подобный характер имеет и сообщения «вода — брод» в строках «Шло девчонка к броду, к броду по воду», так как вода сродни лат. unda «волна», а брод имеет значения (также и в балтийских соответствия) хождение именно по воде. Меткость этимологической интуиции демонстрируют балладные строки с описанием атрибутов колдовство: Ой в лесу калиночка / Висит на ней гадиночка / На гадинку солнце печет / А с гадины сочок течет (по записям М. Павлика): до этимологических родственных калины здесь навязывает гадина — нем . Kot27. Другое сопоставление — печь / течь (последний член соответствует уже упомянутом инд. «Бежать»), солнце / сек (лат. Sol / succus), где аллитерация подчеркивает смысловую отличие.