Этимологические методы и материалы в культурологических исследованиях часть 3

Внимание к такой виртуальной музыки стиха как носителя его семантического потенциала связана с обращением к микроскопического анализа поэтического текста, в частности, поэтического звукописи, которое в поетологичний литературе последних десятилетий стимулируемый своеобразным творческим завещанием Р. Якобсона — циклом его статей 70-х годов. Обнаруженные Якобсоном особенности не только доказывают известное положение, что поэтическая строка говорит гораздо больше, чем включенные в него слова, но и помогает находить способы реализации семантического потенциала. Можно утверждать о своеобразной идиоматические ситуативную синонимия и антонимия, которые составляются на основе явления парономазия, всегда присущего поэтическим текстам. Звукопись определяет ряды семантических сдвигов, благодаря которым творятся такие семантические поля образованных в тексте тропов, которые не совпадают с нормативными словарными классификациями лексики, и присущие только конкретному тексту. Однако диалектика семантического развития здесь сказывается в том, что для выявления уникальности смысла конкретного поэтического текста необходимо выйти за его пределы в бесконечность исторического времени. Иначе говоря, в основе правильности семантических сдвигов, обусловленных просодической конструкции поэтического текста, целесообразно связывать с этимологической историей соединенных в строке лексем, а идиому подавать как пересечение генетических линий преемственности. Такой ракурс вопрос открылся, в частности, когда возникает необходимость толкования многочисленных неологизмов, возникали в творчестве Велемира Хлебникова. Исследование В. П. Григорьева, например, выявило своеобразную украинизацию русского языка: так, наряду с такими очевидными лексическими заимствованиями из украинского, как «драч», «филин», поэт строит по их словообразовательными моделями новообразования — «Смехач», " окач «,» пахарь «,» взривач "; по украинским моделям типа «земледелец» образовано неологизмы «времяроб», «мислероб», «деньгороб». Еще один аспект этимологического подхода раскрылся в связи с творчеством Марины Цветаевой, в частности, в связи с ее фольклориста ориентацией. Были обнаружены, например, вышеупомянутые этимологические фигуры — тавтологичны паросочетания типа «смотрины то смотреть — не смотрите», этимологически мотивированные «соположением однокоренных слов» (Традукция) типа «завороженный и ворожащий», явления этимологической регенерации, то есть восстановление первоначального смысла — "горячие от горечи и нег ". В свою очередь тавтологичны фигуры стали предметом специального внимания в сакральных и фольклорных текстах. В частности, внимание привлекла фигура гендиадес — паро-сообщения неточных синонимов типа «милость и человеколюбие», «труд и хождение», «пастыри и учителя». Наконец, этимологический анализ текста стал рассматриваться как фактор текстуальной организации (в трудах группы по исследованию проблем текста Института славяно-знавства и балканистики РАН) — в частности, по В. Н. Топоровым, возникает «вопрос о принципах народной этимологии в загадках». Таким образом, от узких задач толкования неологизмов проблема этимологического анализа текста разворачивается к выявлению сути его целостности, исторической правильности его семантической нагрузки. Можно констатировать образования перспективного направления исследования художественных текстов, ориентированного на привлечение этимологических методов. Приведем примеры из Рильке, у которого богатейшие аллитерации и внутренние рифмы делают материал особенно благодарным для этимологических сопоставлений. Ich sehne mich nach einer stillen Stelle / Wo ich das Leben wieder lieben kann; / Des Windes Leben und die Welt der Welle. / Da hielt ich meine Hдnde in die Helle / Des ersten Morgens wie der erste Mann (Я тужи по уютным местом, где мог бы снова любить жизнь, жизнь ветра и мир волн. Ведь держал я свои руки на заре первого утра как первый человек). Прежде отметим аллитерацию в первой строке, что сближает корни лексем Stelle и still, родственные славянским стоять и изображать (рус. Утоли): такое сближение подчеркивает идею покоя, высказанную в строках. Формула Leben lieben — любить жизнь — один из топосив немецкой поэзии вообще, примечательна тем, что здесь так же, как и в предыдущей, сближаются ризнокореневи слова — Leben споридненене со славянским корнем липкий, зато следующее — тождественно любить. Аллитерационной сближения ветер — мир — волна (Wind — Welt — Welle) приводит сопоставление корней, родственных, соответственно, со славянским дуть (отсюда и ветер), с немецким alt «старый» (Welt дословно wer alt «кто стар»), соответствующее латинскому alo «кормить», и с walzen, тождественным славянском валить. Еще один аллитерационный ряд, который сочетает «держать руки» с «рассветом», становится понятным, если учесть, что «рассвет» (Helle) выводится с «ясный» (hell), а это прилагательное — из глагола «звучать» (hallen) . Наконец, последняя аллитерация, сочетая «утро» (Morgen) и «мужчины» (Mann), обнаруживает дополнительный смысл «ясного ума», если учесть этимологическую родство лат. merus «чистый» и mens «ум». Как видим, каждая строка здесь предстает как место образования идиоматики, для которой существенным фактором толкования становится этимология. В следующем примере — fьr ihn ist alles innen, / Himmel und Heide und Haus (Das Stundenbuch) (для него все родное — небо, поле и дом) — для толкования тройной аллитерации последней строки существенно, что «небо» (Himmel) в немецкой родственное также с «рубашкой» (Hemd) как своеобразная метафора оболочки Земли; кроме того, от Heide происходит heidnisch — «языческий, паганський». Поэтому с языческим полем сопоставляются как дом, так и небо, символика которых сближается. Еще в одном примере сопоставлена «рисовать» (malen) и «сообщать» (melden) рядом с выдержанной на той же аллитерации греческих заимствований монах — миф; примечательно, что первое глагол соответствует концепту черного пятна (от того же корня древнегреческого происхождения — медицинский термин меланома), зато второе (по некоторым предположениям) родственное славянском молить: Ich war bei den дltesten Mцnchen, den Malern und Mythenmeldern, / Die schrieben ruhig Geschichten und zeichneten Runen des Ruhms, / Und ich seh dich in meinen Geschichten mit Winden, Wassern and Wдlder (я был в древнейших монахах, художниках и передатчиках мифов, которые спокойно писали истории и рисовали руны славы, и я вижу тебя в своих историях с ведрами, водами и лесами). Следующая аллитерация сопоставляет понятие «спокойствие — руны — слава» (Ruhe — Rune — Ruhm), где 2-й элемент имеет происхождение с ономатопея, зато последний — родственный verba dicendi (rufen). Наконец, в следующих строках видим рядом со знакомой парономазия (стоять — изображать) также метатезой Ding — Kind: Gestalte dich, Stille, gestalte / Die Dinge (es ist ihre Kindheit) / Sie werden dir willig sein (Das Stundenbuch) (Формуйся, тишиной , формируй вещи — это их детство, они тебе будут желающими). Такая метатеза интересна тем, что позволяет сопоставить слова, родственные латинским «день» (dies) и «род» (genus). Последний пример особенно существенный для дальнейшего рассуждения. Как констатирует исследователь, сравнивая образы римского фонтана в К. Ф. Мейера и в Рильке, «die Gegenstдndlichkeit der Welt wurde fьr Rilke die groЯe Entdeckung, und sie kulminiert im Ding» (предметность мира стала для Рильке большим постижением, что достигает кульминации в " вещи ") — а затем складывается особый жанр Dinggedichte — предметной, вещественной лирики — как ривнобижникы к лирике чувств, Sinngedichte.