Этимологические методы и материалы в культурологических исследованиях часть 2

В В. Свидзинского в балладах происходит древнее словосочетание «странный зверь» («Дивен зверь происходил / В моем саду», "Выходят звери, странные фигурой "). Оно само по себе составляет мифологему, но интересный аспект позволяет про-следить его этимологические корни Одна из ведущих категорий культуры, «чудо», этимологически родственна укр. дикий, а вместе с лат. Deus = гр. qeos «Бог». Но укр. зверь, со своей стороны, родственный с лат. ferus «дикий»! Следовательно, словосочетание будто воспроизводит давнюю, языческую антиномию Бога и его творения — амбивалентный следует дуалистического мировоззрения. Категория узла в новоевропейской философии известна, в частности, с гегелевской «узловой линии мер», то есть точек качественных изменений в процессе развития, в В. Свидзинского находит мифологическое трактовки. В стихотворении, датированном 7.11.1928 г..., Размещены следующие зловещие строки: "Слышу, ходит туча / Круг моего кровати, / Словно таронтля серая / Круг жилья своего ... Круги извивае / Связывает узлы ". Еще одно свидетельство своей этимологической чувствительности демонстрирует Свидзинский в строках «Налетел — и серый стена стене / И на нем волосами трупа травы». Символ «травы забвения» хорошо известен и широко применяемый (например — в Антонича: «С моих костей трава вырастет»). Этимологическая группа слова «трава» содержит «тереть» = лат. terere, родственные лат. trudere, укр. трудиться. Со своей стороны, «труп» родственный литовским trupeti «дробить». Итак, фактически оба слова образуют поэтическую тавтологию, с разных сторон подводя к идее измельчения, растирания, превращение в прах — в духе образов Экклезиаст. Неисследованность подобных явлений очевидна, так же как и насущность необходимости их систематизации. Стоит лишь добавить, что фольклор выработал особую форму чеканки категорий культуры, подобную приведенных поэтических строк: это — сфера паремиологии, Присли-вьив, где именно условия предельной краткости способствуют этимологизации ключевых слов. Примером этимологической интуиции может быть пословица «Кума Кума а свое думай». Здесь «кум, кумитися» происходит от латинского commater, где первый компонент — cum — родственный греческому koinos «общий, общий» (отсюда же «койне»). Этимология «думать» не уверена: когда ее выводить из того корня, который в английском doom, deem «судить» (а также, возможно, немецком tun «действовать»), то можно вычитать здесь противопоставление инициативы «мышления» банальности общих мест; если видеть здесь протетической «д», добавлено к тому корня, который содержится в «умелый, явный» (по А. Брюкнером) и, далее, в латинском audio «слушать», то банальности здесь противопоставляется чувствительность. Что «дума» составляет одну из ведущих культурных категорий, особых доказательств не требует. Культурологические выводы из этимологии в украинистике одним из первых попытался сделать Р. Смаль-Стоцкий, который сосредоточил внимание на заимствованиях из немецкого. Другим примером культурологической интерпретации этимологии на материале французского языка может быть исследование П. Ґиро, который прослеживает историческую судьбу группы слов звукоподражательного происхождения (таких, как marmite «ночник» и «лицемер», marlou «кот», marauder, откуда наше «мародер» и др.). Анализ тех многочисленных разветвлений, которые понесла ономатопея в диалектах, подводит к выводам о роли паронимии в мотивации семантики, подобно тому, что демонстрировалось выше в поэтических строках. С целью подготовки материала для работы в указанном направлении был опубликован этимологический справочник по романо-германистики, который должен служить заключению тезаурусов культурной лексики. Приведу лишь одни пример того, как этимология позволяет выявить семантические подробности представлений о культуре. Значительное распространение в художественной критике получила антитеза «искусственный — истинный». Здесь «истинный» тянется к немецкому schier (например, schier «Geld = чистое золото) и далее до scheinen» сиять «, а» штука «, так же как и» штукатурка «- в немецкий stechen» колоть ". Противопоставление света наслоений («штукатурки»), что ему препятствуют, дополнительно мотивирует эту антитезу. Развитие культурологии как исследования целостности культуры невозможно без учета такого образца целостности, которым является язык. Поэтому и использование накопленного в этимологических исследованиях материала составляет необхино условие этого развития, а о безграничности этого материала хорошо свидетельствуют слова Я. Гримм: "Этимология похожа на выезд в открытое море: как волна о волну, непрерывно сражаются слова друг о друга своими формами и значением ". Приведенные соображения дают предпосылку для творения методической модели для анализа художественного текста, всегда составляет своеобразный микроорганизм, элементы которого взаимно зависимы между собой и от испеченной их взаимодействием целостности. Особенно наглядно такая узалежненисть выступает в поэтическом тексте, где просодическая организация может составлять своеобразный образец для факторов целостности текста в других областях художественной культуры. Уже такая форма повторений, как рифма и, шире, фонетические, синтаксические, лексические повторы — аллитерации и ассонансы, параллелизм и рефрены, зевгмы и конкатенации — побуждают к сопоставлению семантически отличительных элементов, а затем в творения поэтической идиоматики, где лексики с терминологическим значением формируются топоси и тропы, которые требуют отгадывание и предусматривают отличные версии прочтения. В поэтической строке благодаря просодический организации складываются особые условия для коллокации — словосочетание по семантическим, а не только синтаксическими характеристиками, которой определяется идиоматика с ее постоянной проблемой правильности переносного смысла. На основе идиоматики, со своей стороны, состоят также формулы поэтического языка, которыми определяется соответствующая традиция, фиксирует постоянную потребность поиски правильности семантических сдвигов, выявление промежуточных семантических звеньев, присущих именно Метонимический тропам. Однако, констатируя хорошо известный тезис о том, что поэтический текст — как модель текста художественного вообще — обязательно содержит свою идиоматику (топос и тропы), смысл которой еще нужно раскрыть в интерпретации, мы сталкиваемся также с извечным вопросом о том, как осуществлять такую интерпретацию. Со-крема, возникает сомнение, насколько соответствует действительности то семантический потенциал, который заложен в стихотворной тексте да не влечет за собой выявление глубинных семантических слоев приписывание произведению того, чего там действительно нет. Один из самых убедительных аргументов против такого сомнения выдвигает творческая практика, в частности — композиторское толкования поэтических произведений, преобразования поэзии в пение: такими были, например, интерпретация псалмов в Бортнянского, создание вокальной шевченкианы и пушкинианы — в частности, у Лысенко, Глинки. В композиторском толковании раскрываются те возможности, которые объективно присущи поэтическому тексту. Композитор, если воспользоваться популярной ныне лейбницианський метафорой «возможных миров», выбирает, раскрывает и исследует один из множественности таких миров, заложенных в поэтических строках. Поэтому поэтические строки предстают как носители, так сказать, виртуальной музыки, а затем и связанного с ней семантического потенциала идиоматики.