Redivivus phoenix глазами якова суши часть 2

Автор «Phoenix redivivus ...» с дотошностью останавливается на иконографии образа. Он заботится о литературности языка, его художественную выразительность, чтобы не снизить пафос, с которым он описывает реликвию. Материк обращает внимание i на ее композицию, на то, какого эффекта добился художник благодаря ей; отмечает то, как по-матерински Мария смотрит в глаза сыну «per rectam lineam», благодаря чему происходит неописуемый диалог; a дальше взволнованно добавляет: «y jakoby n yw patrza, nie tylko Boskie Syna swego oko, Boskie Syna swego serce; ale te ka dego n si, patrz cego, go embiczemi oczyma swemi zrania». Мы считаем целесообразным эти строки процитировать до конца, потому что в них Материк коснулся одной из характерных i наиболее впечатляющих черт образа Холмской Богоматери — выражения ее глаз: «e te wyra enia Zbawicielowe, do wyka enia nays odzey Matki swojey zda si ywo mowi.» И далее: "Vulnersti cor meum. Soror mea Sponsa, vulnersty cor meum, in uno oculorum, tuorun, in uno crine colli tui. Zrani a serce moje, Siostro moja Oblubienico, zrani a serce moje, jedynym okiem twoim, y jednym w osem szyjey twojey ". После этих проникновенных слов возникает естественный вопрос, в каком состоянии в то время находилась икона, почему Материк пишет — «jedynym okiem twoim ...» Или тo есть метафора, а икона выглядела так, как на гравюре А. Тарасевича, или уже тогда лицо Марии мало потери, i на нем осталось только один глаз. Глаза Материк назвал образно «golembiczyni». Действительно, глаза Богородицы (точнее глаз) имеют исключительно деликатную форму и особый выражение, y многих, кто сейчас видел икону, вызывает ассоциации с иконой Владимирской Богоматери. Когда епископ писал свои строки, никто еще не знал о такой науке, как психология искусства. Однако он останавливается на такой специфической особенности верующего человека, как зависимость его визуального восприятия от состояния души: "Y to te natym wi tym ro ni postrzegli Obrazie, e czasem strasznym y smutnym; czasem mi ym y weso ym; czasem ro nie odmiennym pokazuie si ". Автору удается совместить большой пиетет перед памятником, с объективным придирчивым описанием состояния его сохранности. Он отмечает черноту, что, однако, не мешает ему определить возраст образа i даже отметить, что эта патина времени украшает его, придает ему особую принадливости: «Wszystko czarniawa ale w swej czarnosci ozdobna, zgola nigra sed formosa». Но в отличие от своего современника — старообрядца-русского протопопа Аввакума, который считал темноту («смуглость») ликов святых признаком их особой благосности — Материк трезво объясняет ее причины. Во-первых, он утверждает, что состояние иконы — следствие ее драматической истории: после уничтожения м. Холм татарами икона находилась около сотни лет (?!) y руинах церкви среди извести, которое частично «съел» живопись. Во-вторых, епископ с горечью добавляет, что для этого есть еще одна причина, которую он деликатно называет «простотой» людей i в прошлом, i его современников: y церкви икона находилась за решеткой (как в «тюрьме» — "rzek by ew ciemnicy "), в которых миряне лепили свечи, из-за чего она страдала от копоти. Интеллигентная внимательность Суши к памятнику существенно отличает его от других современников, образованных богословов XVII в. Для того, чтобы это почувствовать, уместно сравнить его восприятие иконы с аналогичным стремлением популяризации чудотворной иконы Елецкой Богоматери упомянутого уже Иоаникия Галятовского. Последний черниговском образа посвятил также один из своих произведений. В нем Галятовский сначала знакомит читателя с легендой, которую «поведалы» стрелок Алексей Федорович i московский иеромонах Александр Данилович, y которых было приобретено икону — копию древней, которая во время монголо-татарского нашествия была вывезена i погибла. Саму икону, которую он прославлять, Галятовский описывает отстраненно, без каких-либо эмоций i фактически по его описанию узнаем не об конкретное произведение, a только о его иконографию. Галятовский повествует о чудотворности образа так, как будто его он i не волновал: "Нарисовано дерево еловое, альбо она единственная с отраслями зелеными, границ теми отраслями зелеными высоко сидячея ест нарисована родившая Богородица, на своих коленях дитя Христа сидящего, под мышки левою рукой держачая, a ХС в левой руце держит хартию звитую ". I этими словами все исчерпан. В то же время он подробно рассказывает пpo Успенский (Елецкий) собор Чернигова, в котором находится чудотворная икона, пpo его историю, разрушение i репарування, даже пpo остатки фресок на стенах, указывает где именно они сохранились. Кстати, емоцийнишиим является Павел Алепский, сын антиохийского патриарха Макария, 1654 p. путешествовал в Москву i записывал пo пути в своем дневнике впечатления от Украины. Он — человек Нового времени (несмотря на то, что был воспитан y среде православного духовенства) не замечал икон из средневековой стилистике. Для него критерием красоты было життеподобие икон, которые, по его определению, напоминали польские и итальянские художественные произведения. Материк, как мы уже отметили, ценил художественное мастерство, и среди тогдашних гуманитариев Речи Посполитой он не был единичным. Среди его современников стоит упомянуть польского поэта Мацея Казимежа Сарбевського (1595—1640), произведения которого проливают свет на тогдашнее понимание стоимости художественного творчества, самого процесса. Сарбевський сравнил, казалось бы, не сравнимую ни с чем акции сотворения мира Богом с работой художника над картиной. Уже само сопоставление противоположных по определению действий i события помогает почувствовать отношение к художнику, уважение к его труду. Это очень существенно, потому что обычный человек того времени считала художника попутно ремесленником и только. Зато Сарбевському Бог напоминает художника, который начинает с воссоздания пейзажа: "Он протянул воздуха, подвесил огонь, ограничил берега моря, утвердил землю, разослал поля, поднял горы, заглибив долины, разместил леса, открыл источники, вылил реки, сверху развернул небо. Это первая часть картины — перспектива. Затем Он взялся за цвет — разрисовал красками прекрасного цвета жилье людей, листья, ветви, плоды растений, корни, ягоды ... Впоследствии приступил к воссозданию третьей части картины — светотени. Смочил кисть y красках утренней заре, осторожно, легкими взмахами стал рисовать пурпурную момент встречи дня и ночи, когда y странным образом свет растворяет темноту, i велел ей достичь зрелости и полудня ... Впоследствии он наложил багрянец на вечерний воздух i отметил его ночной тьмой — штриховкой закончив светотень. В конце Он занялся четвертой частью картины — населил ее живыми существами. Однако Он не отказался i от пятой части картины, которую назвал фантазией ... Наконец, чтобы лучше всего следовать самому себе, он поместил y центре свое живое уподобление — человека ".